Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

Этика небытия. Самая печальная философия



https://ridero.ru/books/etika_nebytiya/

Вадим Филатов
Книга "Этика небытия. Жизнь без смысла: самая печальная философия".

Что такое небытие и почему оно реально, а бытие призрачно?
Отчего люди страдают?
Как несуществующим людям жить в мире, которого нет?
В чём смысл жизни и есть ли он?

«Мы все ходим по тонкому льду над океаном небытия. Чем интенсивнее бытие, тем оно более хрупко, тем оно сильнее подвержено гибели», – говорил русский философ Арсений Чанышев. – «Любовь – это попытка зацепиться за чужое бытие, и тем самым сделать своё бытие более устойчивым». Именно поэтому перед лицом невыносимых физических и душевных страданий многие обращаются к Богу, пытаясь зацепиться за Его вечность.

Мы являемся свидетелями и непосредственными участниками того, что всё возникающее исчезает в бездне небытия раз и навсегда. А также видим, что мир, окружающий нас, жесток, болезнен, исполнен страданий, ненависти, несправедливости. Плохие дела происходят с небытием!

Философия небытия стоит отдельно от  остальных философских систем: она не «заговаривает» смерть, а честно утверждает ничто. Есть ли в поле нашего зрения что-то такое, что не вызывает ни малейшего сомнения, что является безусловным и не поддающимся опровержению, что можно назвать неоспоримой очевидностью? Шопенгауэр однажды написал: «Почему здравствуют тысячи ошибок, если критерий истины — очевидность — столь прост?» Так в чем же мы видим эту «неоспоримую очевидность»? В смерти. Можно подвергнуть сомнению всё что угодно, но только не смерть, которая рано или поздно приходит к каждому и одним ударом разрушает всё. Она забирает и того, кто любим, — и того, кто любит. Не остается ничего и никого. Вероятно, смерть — это отправная точка для всех возможных размышлений, которые претендуют на объективность. Реальная смерть — кульминация всех маленьких символических смертей, через которые мы проходим в течение жизни: вещи, люди, события входят в нашу судьбу и исчезают бесследно, оставаясь иногда лишь в нашей памяти, которая так же обратится в ничто с последним нашим вздохом. Помимо смерти есть ли еще какая-то очевидность? Думаем, она есть, и сформулирована Буддой в Первой Благородной Истине: «Вот, о братья, благородная истина о страдании. В муках рождается человек, он страдает, увядая, страдает в болезнях, умирает в страданиях и печали. Стенания, боль, уныние, отчаяние — тяжки. Союз с немилым — страдание, страдание — разлука с милым, и всякая неудовлетворенная жажда сугубо мучительна. И все пять совокупностей, возникших из привязанностей — мучительны. Такова, о братья, благородная истина о страдании». Скажем, если какой-нибудь философ, опираясь на логику, попытается подвергнуть эту истину сомнению, то предпочтительнее будет остаться не с логикой (даже если она будет «математической»), а с очевидностью, которая присутствует в опыте всех живых существ. И, наконец, третья очевидность, с которой далеко не все соглашаются, но, подозреваем, многие просто пытаются обмануть себя и «заговорить» эту очевидность так же, как очевидность смерти. Речь идет о тотальной несправедливости, пронизывающей как социум, так и природу. Итак, три точки, которые могут служить отправным пунктом для философских размышлений. Три очевидности: несправедливость, страдание и смерть.

Посвящение Доктору Лектеру



(Из "Ежедневника великих начинаний")

ЗАЧЕМ ПИШУТ КНИГИ

Вскоре после рассвета или того, что могло считаться в нормальном небе рассветом, мистер Артур Сэммлер открыл мохнатый глаз, окинул взглядом все книги своей вестсайдской спальни и всерьёз заподозрил, что книги были не те, потому что все они лгали. Ведь книги пишут только для того, чтобы люди не сошли с ума от истины.

ПРАЗДНУЕМ НОЧЬ

– А ты пока слушай, набирайся опыта. – сказал Глеб Жеглов и сразу забыл обо мне; и, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания, я отошёл к стене, украшенной старым, выгоревшим плакатом: «Наркоделец! Экономь электричество!»
И вдруг до меня дошло, что этот призыв обращён лично ко мне! Я выскочил в коридор, нашёл там электрический щиток и моментально обесточил всё помещение. Всё кругом замерло и сердца на мгновение остановились. А потом отовсюду послышались торжествующие крики и люди стали искать в темноте друг друга, чтобы вместе праздновать Ночь.
Collapse )

Из Ежедневника великих начинаний. 3



Здравствуй, грусть!

Это привычное чувство, сопровождающее меня своей вкрадчивой тоской, я не решаюсь всуе называть, дать ему прекрасное и торжественное имя – грусть. Грусть – это канат из нервов, натянутый между животным самодовольством и Отчаянием, – канат над пропастью. В человеке можно любить только то, что он переход и гибель. Грусть есть нечто, что следует превзойти, чтобы достичь запредельного Отчаяния. Что сделали вы для этого?

Однажды весной

Однажды весной, в час небывало жаркого заката, в Москве, на Патриарших прудах, появились два гражданина. Первый был одет в летнюю серенькую пару. Нас пока интересует только он. Дело в том, что этот человек категорически не знал, что Аннушка уже пролила масло, иначе бы приберег летнюю серенькую пару для церемонии прощания. Но для этого он должен был владеть искусством переживать воспоминания о своей будущей смерти.
Collapse )

Из Ежедневника великих начинаний - 2



Репортаж с петлёй на шее
Если вы собираетесь читать это – лучше не надо. После парочки страниц вам здесь быть не захочется. Так что забудьте. Уходите. Валите отсюда, пока целы. Спасайтесь. Там сейчас по ящику точно идёт что-нибудь интересное. Или, если у вас так навалом времени, поступите в какую-нибудь академию. Выучитесь на никого. Пригласите себя поужинать. Покрасьте волосы, чтобы вас чаще не замечали. Жизнь-то проходит. Поэтому нужно успеть исполнить свое предназначение: пересмотреть по ящику все тупые реалити-шоу. Словом, сделаться никем. А потом по-тихому валить из этой жизни, покуда цел. Насчет последнего я иногда с ужасом подозреваю, что вообще никогда из неё не спасусь. И тогда эти мои пустые слова представляются мне грёбаной вечностью.

Свидетельство Давида
Стану ли я героем повествования о своей собственной жизни, или это место займет кто-нибудь другой – должны показать последующие страницы. Начну рассказ о своей жизни с самого начала и скажу, что родился в пятницу в двенадцать часов ночи (так мне сообщили и я этому верю). Было отмечено, что мой первый крик совпал с первым ударом часов. Теперь, чтобы хотя бы отчасти победить господствующий в жизни случай и получить на выходе подобие системности, я постановил, что мой последний крик тоже прозвучит в полночь пятницы и непременно совпадёт с последним ударом часов. Главное в этом деле, как и во всяком другом – не забыть подвести часы! И вот, ночами напролёт, я играю со смертью – то и дело подвожу часы и издаю леденящий душу вопль. Но ничего не происходит. Зато я больше никогда не сплю, тогда как остальное человечество спит не только ночами, но и днём, воображая, что бодрствует. Моя же жизнь превратилась в вечную бессонницу. Из всего, что я думаю и делаю, на окружающих веет ледяная медлительность.

Снова часы
Вдруг случилось буквально следующее. Оклеветанный клевретами, мой дядя в порядке отчаяния повесился на часах Спасской башни. И вот, единодушно рассматривая эту утрату в свете её фатальной невосполнимости, летописцы расходятся лишь в деталях. Одни упоминают, что он воспользовался минутной стрелкой, другие настаивают на часовой. Я же из всего этого извлёк несколько важных жизненных правил. Во-первых, никогда не следует придавать значение мелочам. А главное – что бы ни случилось, ни на мгновение не теряйте спасительного отчаяния.

Свидетельство Влюблённого
Как счастлив я, что умер! Бесценная подруга, что такое сердце человеческое? Я так люблю тебя, мы были неразлучны, а теперь расстались, и я радуюсь! Я знаю, ты простишь мне это. Ведь нет ничего более жестокого, чем позволять другим любить себя.

Разрыв Абсолюта
Колыбель качается над бездной. Заглушая шепот вдохновенных суеверий, здравый смысл говорит нам, что жизнь – только щель слабого света между двумя черными вечностями. Разницы в их черноте нет никакой, но в бездну преджизненную нам свойственно вглядываться с меньшим смятением, чем в ту, в которую летим со скоростью четырёх тысяч пятисот ударов сердца в час. В обоих случаях мы заблуждаемся – обе бездны одинаково прекрасны. И, если бы не щель, то не было бы и разрыва Абсолюта, который удвоил его, разделив на две идеально-черные безжизненные вечности.

De Profundis
Если вам на самом деле хочется услышать эту историю, вы, наверно, прежде всего захотите узнать, где я родился, как провёл своё дурацкое детство, что делали мои дурацкие родители до моего рождения – словом, всю эту дэвид – копперфильдовскую муть. Но, по правде говоря, мне неохота в этом копаться. Ведь всё у меня было как у всех и ничего интересного не произошло. Родился я там, где положено. Свое дурацкое детство провёл с дураками и под присмотром других дураков в школе. А мои дурацкие родители до моего рождения, к несчастью, занимались дурацкими и нехитрыми движениями. В результате я сделался их рабом. Все мы рабы своих родителей, которые начинают нас изощренно насиловать еще до нашего рождения, и продолжают делать это в течение всей нашей жизни. Даже, когда они сами умирают. И не прекращают, даже когда умираем мы.

Свидетельство Нострадамуса
Я сижу ночью, один, в тайном кабинете,
Опершись на медную подставку.
Язычок пламени, выходящий из одиночества,
Приносит успех тому, кто верит не напрасно.
А люди бродят одичавшими толпами
И оглашают улицы визгливыми воплями.
Пожар, исходящий из их безумия
Сжигает всё, во что они верят.

Чем сердце успокоится



Вот и жизнь прошла, как хлопок одной ладонью в Дзене. То есть, формально она продолжается, но после определённого возраста жить как бы уже и неприлично. Возникает вопрос: что оставляют обычно после себя, чтобы сугубо порадовать временно остающихся в живых? Ну, во-первых, многие производят на свет\тьму этих самых временно остающихся с целью "передачи своих генов по наследству". Почему бы и нет? пусть будет. В самом деле, не одним же нам отдуваться за всех, занимаясь в течение жизни преимущественно вполне безнадёжным её поддержанием? Пускай и наследнички, в свою очередь, попыхтят. Тем более, это соответствует основному инстинкту, хотя ни кошки, ни собачки не воспринимают данный факт как некий подвиг, они просто по мере возможности совокупляются и размножаются, вот и всё. "Ну… а что в этом такого, я же… это ведь — пукнуть — это ведь так ноуменально… Ничего в этом феноменального нет — в том, чтоб пукнуть". Нам всем навязали жизнь и, в нагрузку к ней, смерть. Вообще, человеческую жизнь можно сравнить в кружением осла, вращающего мельничное колесо. В своё время мой дедушка говорил так: "Моя мельница мелет, а твоя серет". Так вот, этот аллегорический осёл тоже ничего не мелет, а лишь ходит по кругу, громко пуская ветры, и серет. Экологи бьют тревогу: уже всю планету засрали! Когда ослика в конце его жизни распрягают, он может дико страдать от невостребованности и норовит всеми правдами и неправдами продолжить бессмысленно крутить колесо. А некоторые наоборот, то и дело незаконно убегают в изменённое сознание. О таких поэт Некрасов писал, что они "спиваются с кругу".

Итак, наличие наследников порождает следующую проблему: что им оставить, кроме них самих? Первое, с чем им придется иметь дело, это сам завещатель, точнее, его труп. По-английски труп это "corpse" (корпус), а вот словечко "troop" означает "солдат". Это вполне понятно, хотя логичнее было бы переводить слово "troop", как "человек", ибо кто мы все, а не только солдаты, есть? Ходячие трупы в отпуске. А по-польски мёртвый звучит как "padlina" (падаль), или то, что необходимо как можно скорее уволочь и закопать - "zwloki". И действительно, если вообразить себе, что вы приходите домой, а кто-то ехидно наложил посреди комнаты душистую кучу, вам будет, без сомнения, неприятно. Но если там будет присутствовать непосредственно и сам обделавшийся завещатель, это многократно увеличит скорбь. Поэтому в таких случаях стараются поскорее устранить последствия происшедшего. Кстати, когда люди напиваются, так сказать, "до усрачки" - это ведь не просто так, они репетируют свою будущую смерть.

Интересно, что в информационную эпоху мы, как и во времена неандертальцев, по прежнему зарываем умерших в землю. Вот этому вопросу и посвящены многие завещания тех умерших, кого беспокоит преимущественно их труп и процедура его утилизации. Например, Екатерина Великая потребовала, чтобы "носить гроб кавалергардам, а не иному кому". Николай Гоголь, как известно, завещал тела его не погребать до тех пор, пока не покажутся явные признаки разложения, а после этого месту захоронения не поклоняться, ибо "стыдно тому, кто привлечется каким-нибудь вниманием к гниющей персти, которая уже не моя: он поклонится червям, ее грызущим". Лев Николаевич Толстой больше всего на свете боялся, что на его похороны сбегутся священнослужители, потому что его люто напугал один архиерей, который попросил писателя предупредить, когда он соберется помирать: "Как бы не придумали они чего-нибудь такого, чтобы уверить людей, что я "покаялся" перед смертью. И поэтому заявляю, что возвратиться к Церкви, причаститься перед смертью я так же не могу, как не могу перед смертью говорить похабные слова или смотреть похабные картинки, и потому всё, что будут говорить о моем предсмертном покаянии и причащении - ложь! Похоронить меня прошу без так называемого богослужения, а только зарыть тело в землю, чтобы оно не воняло!"

Истории известны и более экзотические распоряжения относительно трупов. Так, аргентинский актер Хуан Потомаки завещал театру собственный череп, который потом использовали в знаменитой сцене из Гамлета. О, бедный Йорик! Но он умер от старости. А вот американский писатель Хантер Томпсон, по роману которого Терри Гиллиам снял свой безумный фильм "Страх и ненависть в Лас-Вегасе" с Джонни Деппом, прекрасно понимал, что очень глупое это занятие - оттягивать свой конец. Поэтому чтобы избежать страданий приближающейся старости, 67-летний Томпсон застрелился. Специально для его посмертной вечеринки инженеры соорудили гигантскую пушку и 46-метровую башню. На закате в самый разгар церемонии прощания пушка выстрелила в небо прахом писателя. Для большей зрелищности его смешали с зарядами фейерверков. Прах убитого в 1996 году американского рэпера Тупака Шакура безутешные родственники и друзья смешали с марихуаной и скурили ночью на пляже, запивая колой и заедая куриными крылышками. Пепел советского писателя Константина Симонова распылили с самолета. А мой друг Гависович тоже просил кремировать его и развеять около Московского университета, где мы учились. Его действительно кремировали, но вот развеивать не стали, а увезли в горшке на родину в Магнитогорск и где-то там прикопали.

Вообще обыватели весьма консервативны и не терпят в похоронных ритуалах каких-либо фантазий и изысков. В этом состоит их "conventional wisdom". Скажем, моя мать просила поставить над ее могилой безымянный крест с надписью "в добрый путь, душа моя", но это организаторов похорон, разумеется, шокировало. Или вот я, как и Гависович, желал бы быть развеянным, только не возле МГУ, а с железнодорожного моста над Северной Двиной в Архангельске, чтобы суровые поморы долго матерились и кашляли. Это потому что я по-прежнему люблю Архангельск, хоть он меня и не сильно любит. Да только кто будет с этим возиться? И так уже придется напрягать людей необходимостью уволочь куда-нибудь вонючие "zwloki".

Следующими по порядку (но не по значению!) являются распоряжения относительно денег и барахла. Именно этот пункт как правило вызывает наибольший butthurt, что можно приблизительно перевести как "бурление говн". Здесь чемпионом является Вильям наш Шекспир, поскольку его очень подробная последняя воля по поводу различного хлама представляет собой единственную сохранившуюся от мэтра рукопись. Из неё мы узнаём, что гений действительно существовал и у него было много кроватей, одну из которых он завещал своей вдове. В этой связи филологи решили, что такой скупердяй никак не мог сочинить "Гамлета", и что драматург Шекспир это всего лишь хитрая мистификация, а подлинным автором знаменитых произведений был философ Френсис Бэкон. Ну, а философ Артур Шопенгауэр, именовавший современников "людской сволочью", ибо люди это хрен на блюде, мудро завещал остаток состояния на содержание своих собачек.

И, наконец, не забудем про завещания духовные, то есть, более или менее оригинальные идеи, оставленные умершими изумленному человечеству. К сожалению, приходится признать, что многие последние высказывания великих людей поразительно банальны. Взять хотя бы ту же Екатерину Великую. На прощание она дала придворным следующие ценные советы: "Доблесть не лезет из толпы, не суетится и позволяет забыть о себе. Мелочные правила и жалкие утончённости не должны иметь доступа к вашему сердцу". И прочая тому подобная банальщина. Кровавый маньяк Лев Давидович Троцкий, после удара топориком, поведал товарищам, что жизнь прекрасна и предсказал, что грядущие поколения насладятся ею вполне. Надгробье еще одного завзятого оптимиста, американского певца Фрэнка Синатры украсили его автоэпитафией, которая гласит: "Всё лучшее впереди". Очевидно, померев, он убедился в этом на своём опыте.

От всего изложенного радикально отличается в положительную сторону духовное завещание гениального американского мыслителя Чарльза Буковски, которое можно отыскать в одном из его произведений. Однажды он жил в Филадельфии и ежедневно с 5.30 до 11 утра зависал в баре, где ему разрешали бесплатно выпивать пока он мыл там полы. То был бар потерянных и проклятых, - рассказывает Буковски, - клейма ставить не на чем. Из туалетов в бар несло полувеком мочи и говна. (Слушайте! Так говорят в парламентах!)

Однажды Бук обнаружил, что неподалеку находится еще один бар, куда никто не ходил, поскольку там заседали местные гангстеры. Он заключил пари, что отправится в это злачное место и пробудет там целый день. И он сделал это и даже поприставал к подруге какого-то бандита, за что, на выходе из подвального туалета, мощно получил по щам. Это событие вызвало у писателя инсайт и просветление. И вот абсолютная истина, которую американский гений завещал неблагодарным потомкам: "Немного погодя, я уехал из Филли искать себе хлопот, или чего я там искал. Хлопот-то я набрался, а вот всего остального, что искал - этого пока не нашел. Может мы это найдем, может и нет. У вас есть книжки по философии, священник ваш, ученый, поэтому не спрашивайте у меня. И главное - не ходите в бары, где мужской сральник внизу".
Подполье

Мне пишут. Рассказ Вячеслава.



Почти каждый день я получаю письма по поводу философии небытия. Вот часть одного из них:

"...Южноафриканский философ-антинаталист Дэвид Бенатар в книге “Лучше никогда не быть: О вреде рождения”(2006) сравнивает деторождение с русской рулеткой. Он видит здесь лишь два отличия – барабан револьвера полностью заполнен, а его ствол направлен в головы детей.
И ведь все равно дети рано или поздно состарятся, обрастут болезнями и умрут и в том случае, если их жизнь сложится относительно благополучно. Может быть, их смерть будет даже легкой. Но, увы, ничего кроме смрада от этих самых детей в конечном счете не останется – все они сгниют во гробах, и самое интересное то, что все это родителям хорошо известно. И тем не менее они продолжают бездумно размножаться.
Как-то раз я находился в поликлинике в очереди к врачу. Передо мной ожидали приема две престарелые женщины-вдовы. Они обсуждали тягостную проблему смерти и похорон, с которой им пришлось столкнуться. Сидевшая рядом молодая мама с ребенком в ультимативной форме потребовала, чтобы они прекратили разговоры о смерти и не травмировали “негативом” ее ребенка. В связи с этим у меня в голове сложился законный вопрос – а хули ты “подарила” своему ребенку жизнь, если тебе теперь приходится скрывать то, чем эта жизнь для него закончится? Хули? Козьма Прутков в свое время заметил – “первый шаг ребенка есть первый шаг к его смерти”. И это совершенно верно. Однако люди клепают детей, а потом всеми силами стремятся уберечь своих чад от мыслей о смерти и страданиях, то есть от “негатива”. Мне вспоминается одна строка из песни Александра Галича: “Ну, а то, что за все придется платить, так ты ж пойми, ведь это потом”.
Добавлю к этому также следующее – у меня тяжелое заболевание глаз, приводящее к слепоте, и оно передается с генами. Сейчас у меня медленно умирает мать. Я сам слепну и уже с трудом добираюсь с тросточкой до супермаркета, чтобы купить продукты. И я плохо представляю то, как буду жить дальше. Но все это сущие пустяки по сравнению с тем, что вынуждены претерпевать другие люди. Страдания детей, умирающих от рака и доживающих свои дни в хосписах вообще чудовищны. И вот, на форуме отца Андрея Кураева я в связи с этим однажды высказался в том смысле, что в моем положении заводить детей аморально. Реакция на это высказывание православных ортодоксов была гневной. Они особо упирали на то, что Бог велел людям “плодиться и размножаться”, и это нужно выполнять даже ценой рождения больных детей. А один православный идиот сообщил мне, что, быть может, Бог даже исцелит меня от болезни, если я исполню Его заповедь и “размножусь”. Фанатики – это вообще одна из наиболее вредных и опасных категорий людей".
В., кандидат биологических наук.
муха

Детские смыслы



(Интересные мысли из эссе школьников).

Философ может рассуждать над одним вопросом несколько лет и так и не сможет прийти для себя к одному ответу.

Философ ломает привычные смыслы. Я, если честно, считаю себя философом. Я люблю смотреть на мир совершенно другими глазами. Философствовать на тему: а что бы было, если... Одна из моих теорий такая: наш мир виртуален и в нем живет только наше сознание. Мы жили реально много лет назад и наши предки были очень умные. Они предсказали падение астероида на Землю и улетели в космос, а потом вернулись и воссоздали уничтоженный мир, но только виртуально.

Философ это человек, осуществляющий свою философию как образ жизни.

Наука это доказательство учеными того, что и так понятно, но на основе опытов. А нужно ли это нам? Может, мы хотим другого.

Наука открывает то, что вообще не нужно открывать.

Мы ненавидим в людях то, что является частью нас.

Семья приносит боль человеку - жена пилит, а дети визжат.

"Репка" это сказка о том, как дед с бабкой всех заставили, как всегда, работать у себя в огороде.

На жизненном пути встречаются разные люди. Часто они нам неприятны. Тогда возникают такие мысли: "Уж лучше бы пустить их на органы".

Обычных учеников бесят их одноклассники, которые задают на уроке много вопросов и умничают.

Если обстановка, в которой вы живете, не вызывает доверия, нужно поскорее сменить ее, потому что вы у себя одни.

В окружающих нас раздражает само их присутствие.

Зачем мы живем? Одни ленятся, а другие боятся ответить на этот вопрос. А многим некогда.

Люди созданы, чтобы страдать.

Человек просто оставляет за собой род, проживает кое-как жизнь, но при этом многих не покидает ощущение бессмысленности.

У жизни человека нет цели, смысла и причины. Казалось бы смыслом можно назвать передачу своих мыслей и знаний потомкам, но есть ли в этом смысл? Вероятно, нет. Каждый потомок погибнет так же, как и предок. В конце концов, всё исчезнет, и не будет иметь никакого значения что человечество когда-то боролось за выживание, попутно уничтожая друг друга, и чего-то достигло за свою историю.

Люди живут для того, чтобы ставить себе задачи и решать их. А если все цели достигнуты, что тогда?

Важно правильно расставлять приоритеты.

Нужно уметь жить не по правилам, выходить за рамки предложенного.

По моему мнению, человек, который умеет НЕ поддаваться давлению общества, а стоять на своём, даже если его точка зрения не верна - это действительно сильная личность.

Человек должен делать что он хочет, а не то, что от него хотят общество и его стереотипы.

Когда человек не может придумать что-то сам, это значит, что он стадо.

Возможно именно вы можете изменить жизнь стада, но тогда оно увяжется за вами, и вы станете его частью.

А почему я должна думать не как все? Я хочу быть как все. Хотя, говоря так, я уже рассуждаю не как все.

Если всякий раз вкладывать в работу частицу себя, то скоро от вас ничего не останется.

Наши мысли и поступки это странные вещи.
Подполье

Семён Подъячев и Зло



В общем, все было печально, тоскливо и неприятно...

Всю жизнь неузнанный гений русской литературы Семен Павлович Подъячев вел диалог со Злом. Его самая известная, вошедшая в хрестоматии повесть, по которой даже сняли фильм, так и называется "Зло". Подобно Достоевскому, Подъячев был полностью погружен во Зло, и даже, по этой причине, приветствовал приход к власти большевиков, которые дали ему должность в народном образовании и активно издавали его сочинения.

Глава первая
РОЖДЕНИЕ

Русские крестьянки рожали в печах, куда забирались для ускорения процесса. Руководили родами "баушки". Так 8 февраля 1866 года в селе Обольяново (ныне Подъячево) Дмитровского уезда Московской губернии в семье Павла Афанасьевича и Анны Игнатьевны, бывших крепостных крестьян появился на свет\тьму будущий народный гений Семен Подъячев. Впоследствии он красочно описал черный ужас рождения.

Collapse )

– Что ты? – шопотом спросил он.

– Час мой приспел… баушку бы… Кончик мой… О-о-о! О-о-о! Павел… ба-а-тюшка!

– Тише ты… не кричи! – испугавшись чего-то и весь вдруг начиная трястись, сказал он. – Не надыть баушку… так ты… авось… Где теперича ее?.. Дело ночное… не кричи ты шибко-то…

– О-о-о-ох! Смерть моя! Родимые, смерть моя! – завопила вдруг Анна от нестерпимой охватившей ее боли. – Ох, Павлушка, батюшка, умираю, смерть моя… кончик мой!.. Вздуй хочь лампадку-то, догадайся… злодей ты эдакий! Му-учитель!

Павел, суетясь, тыкаясь по избе, испуганный и не перестающий трястись, нашел где-то спички и «вздул» лампадку.

– Кончик мой, умираю! – вопила Анна. – Без покаянья… без попа… ба-а-атюшки! Родимые!..

– А ты не ори шибко… скрепись, – опять сказал Павел. –Терпи… не первый снег на голову… авось, обойдется… сама вин…

Но, взглянув на нее при слабом свете лампадки, он не договорил того, что хотел сказать, и замолчал. Стаканчик в лампадке, где горело масло, был цветной, желтый. Анна то замолкала на минуту, то снова выла, а свет от желтого стаканчика падал прямо на нее, и лицо у нее, без того желтое, выглядело теперь еще желтее и было страшно, Павлу жутко было глядеть на жену, и он отошел за переборку к печке и встал там, не зная, что делать. Под утро она совсем выбилась из сил и металась по полу, страшная, растрепанная, с перекосившимися синими губами, кусающая сама себе руки, рвущая космы своих волос…

– О-о-о-ой! – стонала она. — Смерть пришла… Дождался… о-о-ох! Павел… Павлу-у-у-ушка!..

Но Павла уже около нее не было. Он не вытерпел и ушел из избы за дверь, в сенцы, на мост, и стоял там, слушая ее стоны, и поджидал.

– Скоро ли? – шептал он, трясясь от внутреннего волнения. – Скореича бы… ишь вопит… свет скоро… вон уж бело стало… народ встанет… Ах, провались ты совсем, как вопит! Не двойни ли грешным делом бог дает?.. Не померла бы!.. Долго что-то… Не стронула ли?.. – проговорил и весь как-то притаился, присел на корточки и замер, слушая…

В избе раздался вдруг какой-то удивительный по своему страданию вопль, и вслед за ним сейчас же настала тишина, и в этой тишине напряженный слух Павла разобрал какой-то слабый писк, похожий на писк мышонка. Тогда он, крадучись, как охотник на тетерева, подошел к ней, нагнулся и взял ее руку. Взял и сейчас же бросил. Рука была как «плеть», неподвижная, холодная, неживая, страшная.

– Обмерла, – прошептал он, чувствуя невыразимый ужас в душе. – Очнется, Бог даст… ничего…

И, встав около ее головы на колени, нагнулся и заглянул ей в лицо. Прямо на него, почти в упор, глядели, ничего не видя, большие, широко открытые, вышедшие из орбит глаза, а разинутый рот, с ощеренными зубами и с пеной по углам, точно смеялся».

Рождение в те времена было главным событием в жизни человека, фатально определяющим всю его дальнейшую жизнь. Главной целью жизни было непременно и обильно размножиться. Иногда рожали даже мужики:

«А то, – продолжал Соплюн, все больше и больше воодушевляясь, – был у нас в городе купец, – ты тоже, чай, не помнишь, – железом торговал в рядах, где теперича юбочницы торгуют, Субботин Василь Василич… Так тот, братец ты мой, пил-пил… На Рождестве начал, весь мясоед пил, масляницу пил, великий пост пил, а на святой… Мужчина был большой, грузный, чрево одно, истинный господь, три вот эдаких самовара… И представься ему, братец ты мой, что затяжелел он, тысь забрюхател… Кричит благушей: «Рожу… час мой приспел!» Что тут делать? Испугались… туды, сюды… А он все свое… баушку стал требовать… «Умираю, — кричит, — смерть моя… душа с телом расстается… Бегите скорей за баушкой… К попу бегите, чтобы царские врата открыл… Умру сичас!» Что ты станешь делать? Случись это дело дома, наплевать бы, а то ведь схватило-то его средь бела дня в лавке… Орет на все ряды… Дело праздничное, народу много, потеха. Скрутили его кое-как, потащили в больницу… Увидал он там доктора, в ноги ему… «Батюшка, спаси… умираю… шевелится!» Где-то, где-то угомонили его, дали чего-то выпить… Уснул. Ну, после того мальчишки и те над ним смеялись. Идет, бывало, по рядам, а ему: «Ну, как, Василь Василич, как тебя господь простил… кого послал?.. Акульку аль мальчика?»

Глава вторая
ВСТРЕЧА ДВУХ ГЕНИЕВ

На заре писательской биографии, когда Семен Подъячев работал в издательстве московского журнала "Россия", он был командирован в Ясную Поляну, где у него состоялась эпохальная встреча с другим русским гением, Львом Толстым, которая несомненно сильно повлияла на мировоззрение народного писателя.

«Почти все завидовали мне, находя, что на мою долю выпало большое счастье, потому что:

– Кого увидеть! С кем говорить-то придется! Толстой ведь. Подумать только!

От станции Ясенки Подъячев нанял извозчика, который рассказал ему все о Толстом:

– Дурака он ломает. По-нашему хочет, по мужичьи... Гы! Ну, а как ты не перефасонивай себя – все граф. все барин. Но человек он ничего, шибко плохова сказать нельзя, зато сама такая-то, Христос с ней, стерва – дальше ехать некуда! Жадней черта! Пятачок и тот норовит оттянуть от тебя. А сам ничего не видит, настоящей жизни не знает. В монастырь бы ему, по-настоящему. уйти надо.

С большим волнением. робея, вошел я с подъезда в переднюю. Постояв, я услышал наверху шум. Дверь отворилась и показался бородатый, с нахмуренными нависшими бровями старик, сам Лев Николаевич Толстой. Он, должно быть, только что встал, потому что нес ночную вазу, которую, увидев меня, прикрыл полой, и, сердито косясь на меня, скрылся куда-то».

Всё это сразу показалось Подъячеву фальшивым, ненастоящим. Граф наивно полагал, что, самолично вынося горшок, он становится ближе к народу, хотя мог не выпендриваться и, позвонив в колокольчик, позвать лакея. После этой встречи Подъячев стремился быть максимально честен и с собой, и с окружающими.

Глава третья
ЖИЗНЬ

Жизнь Подъячева разворачивалась в жанре хождения.

В отличие от Льва нашего Толстого, который шутовски изображал из себя мужика, Семен Подъячев был истинно народным писателем. Это означает, что у него была развалившаяся изба, человек восемь детей, которые периодически умирали и постоянно голодали и злая жена. А сам он иногда работал, но очень не любил это дело, поскольку понимал, что работа делает человека рабом. К тому же его мучила несправедливость общественного устройства и дикая ненависть к богатым, которую он смог в полной мере реализовать только после прихода к власти большевиков. А до революции писатель от безысходности люто, бешено пьянствовал и, пропив все дотла, включая одежду, бродяжничал. В книге «Моя жизнь» Семен Павлович рассказывает, как однажды они со столяром Андреем Васильевичем, собрали свое нехитрое имущество: гармошку, одежду и самую малость деньжонок, и отправились в Баку, потому что кто-то им рассказал, что житье там – "дальше ехать некуда". В вагоне пели песни, играли на гармошке, кричали, ругались и пили водку. Поднявшись утром с налитыми свинцом головами, вышли в Рязани и отправились, как какие-нибудь заправские туристы, осматривать город, а также продолжили пить. Потом продали гармошку и поехали дальше. Добрались до Козельска. Слезли. Пошли в город. Все чужое, незнакомое и неприветливое, денег на поезд больше не было. Плюнули и отправились пешком обратно в Москву. Однако этот ценный опыт не пропал даром, всё это помогало писателю окунуться в самую гущу, в жижу народной жизни, пристально и в упор рассматривая ее изнутри. Речь крестьян Подъячев воспроизводит с потрясающей точностью, его русский язык вставляет не по-детски, его нужно учить в школах. В сущности, автор и является героем всех своих литературных произведений, которые он стал сочинять потому что это намного легче, чем колоть дрова. Односельчане понимали это, и обзывали литератора Пописухиным, постоянно угрожая набить ему морду. Он говорил: «Кому охота знать мою жизнь – пусть прочтет сочинения мои». Изучал народную жизнь писатель, в основном, по ночлежкам и монастырям:

«Жилось мне в монастыре неплохо. Кормили меня хорошо и дорожили мной, потому что я за их временный приют и стол оплачивал тем, что летал, по их выражению, в казенку за водкой. Как-то раз, в какой-то кажется праздник, мои приятели сгадали на целого "монаха", то есть, на четвертную. "Монах", сидя в тюфяке, благополучно совершил путешествие и, прибыв на место назначения, вызвал неподдельную радость у ожидавших его братьев.

–Здорово, – воскликнул брат Иван, – Вот это здорово! Только вот что, братия, отца Авдея надо позвать... он при деньгах... не обстругаем ли мы его в картишки?

Отец Авдей не заставил себя ждать и сразу пришел.

– Мир вам! – сказал он хриплым голосом, войдя в келью и, увидев на столе ЕЁ воскликнул: – А-аа, родимая! Одна утеха нашему брату, старцу...

После третьей чашки отец Авдей запьянел и на предложение сыграть в картишки начал всех посылать и материться. Ему, чтобы отвязаться, налили еще и вытолкали вон. С пьяных глаз отцу Авдею взбрела в башку нелепая идея сесть верхом на лошадь и в таком виде ехать к крыльцу игуменских покоев лаяться.

– Ты кто? – кричал ошалевший отец Авдей, махая кулаком по направлению к игуменским покоям и пересыпая свою речь выражениями чисто русских людей. – Ты игумен? Эка штука – я сам игумен! Я тебе покажу! Я тебе пузо-то прочкну! Отрастил на монастырской каше-то, гра-а-абитель! "Кто я? Я – игумен!" Ах ты, растудыт твою! Выходи, пузан!

Игумен встал и, подойдя к окну. начал смотреть. Отца Авдея стащили с лошади и поволокли к башне. Нарядчику кто-то шепнул, где напился отец Авдей и вскорости к нам в келью явился контроль в лице игумена, нарядчика и еще какого-то высокого с сердитым лицом монаха – отца Димитирия. Мы, понятное дело. не ждали этого и занимались своими делами. Я только что начал разводить самовар... Приятели сидели за столом и жарили в карты. Четвертная стояла в переднем углу на угольничке, на самом видном месте под святыми иконами... Дым махорки, не хуже тумана над болотом, плавал по келье, наполняя ее отвратительным смрадом...»

Чем старше становился Подъячев, тем сильнее в нем крепло неприятие Зла жизни. Он мечтал поквитаться с поганым миром, в который его, в силу слепой похоти, безжалостно выдавили в виде безмозглой личинки. Эти мечты принимали форму настойчивых идей об убийствах.

«Мы остались одни. Наумыч начал царапать пером по бумаге, низко и немного на правую сторону склонив голову. Я сидел насупротив через стол и вся его лысая, с красной шишкой над левой бровью голова была передо мной. Я почувствовал, как чья-то рука осторожно продвинулась за борт моего пиджака и взялась за топорище. Это была моя рука. "Уже? – подумал я со страхом. – Неужели теперь? Вот оно, подошло..." И вот, не отдавая себе отчета, я тихо поднялся (точно тоже не я), тихо вынул из-под полы топор и, шагнув с места, ударил изо всех сил лезвием по склонившейся над столом голове. Голова ткнулась об стол, а под столом застучали по полу судорожно задрыгавшие ноги...»

Философия Подъячева ярче всего отразилась в его главном произведении – повести "Из одной комнаты в другую":

"Что же я хочу сделать?. Я хочу уйти из этого мира в другой. Я верю, я чувствую, что, убив себя, я на самом деле не убью, а только, так сказать, перейду из одной комнаты в другую. Эта другая комната интересует меня своей таинственностью, и я хочу перейти в нее как можно скорее, не дожидаясь того, когда придет мой конец, т.е. смерть».

Но перейти самому этого мало, следует помочь другим. Перед умственным взором героя стоит поступок молодой бабы, которая так и сделала. Об этом рассказывает его сосед по келье, Лавр. Будучи, как и все обыватели, трусливым маньяком, он негодует по поводу убийства, и одновременно блудливо интересуется подвигами маньяков храбрых:

«  – Слушай-ка ты, филосов без волосов, вот так штука! Ах мать, царица питерская, вот догнало же! Слушай-ко: Нам пишут. В хуторе Кубанском Кубанской области крестьянка Забродина после описи имущества, зарезала, помолившись, двух малолетних детей и зарезалась сама. Вот сволота-то! Двух малолетних, а? Да она бы, дьявол, себя самое приткнула, туда ей и дорога, анафеме, зачем она малолетних-то?... Как она резала? Любопытно... Ножом небось, а?... Знамо чай ножом, а то чем же?... Лежат, небось, девочки, спят, ручки раскинули, а она с ножом к ним... Н-да... Штука тоже! Не у всякого разбойника рука поднимется. Сперва, небось, одну по глотке, забилась как синица в клетке, не сразу дух-то вон? А она другую этим же ножом кровяным...  А в избе-то небось тихо, лампадка горит... Страшно, брат, ей-Богу. Потом сама себя начала пырять. Торопится, как бы поскорей норовит. Вот бы посмотреть! Страшно, брат, а?

– А что же она страшного, собственно, сделала? Перевела отсюда туда, где лучше, вот и все.

– Вот так ловко! Сама-то она, пес с ней, издыхай, а других-то зачем переводить?

– Затем, чтобы сделать для них хорошее, доброе дело».

Впереди была, как у Родиона Раскольникова вначале "проба", а потом и "хорошее, доброе дело".

Глава четвертая
ЛЮБОВЬ

Любовь как самовоспроизводство жизненного Зла, принимает в книгах Подъячева самые причудливые формы:

«Я посмотрел на монаха. Он, к моему удивлению, был еще совсем не старый, но уже посвященный в ангельский чин, то есть, носил уже мантию... Он поймал меня за руку и потащил куда-то в сторону, шепча:
– Иди, иди, дурочка, не бойся! Ах ты, глупая, трусливая... Тебя как звать-то. цветочек... го-о-олубенок! Цыпка... цып-цып-цып... - защелкал он и неожиданно потянулся ко мне целоваться. С чувством отвращения я, не утерпев. ткнул его куда-то в грудь. Он отскочил, согнулся и торопливо, почти бегом, бросился назад к церкви».

Итак, жизнь есть Зло, которое по факту начинается с насильственного рождения. Носителями Зла выступают брюхатые бабы. Насилуя их, Зло призывает Зло.

«Баба шла, не оглядываясь… Я потихоньку догнал ее и схватил сильными, длинными руками сзади в охапку так крепко, что она не могла двинуть ни правой, ни левой рукой. Она с ужасом полуобернула свое лицо вправо через плечо и увидала на самом близком расстоянии большие, с кровяными белками, страшные глаза, рот с пеной по углам, ощеренные зубы и закричала:

– Батюшки!.. пусти… батюшки!..

–  Молчи!.. молчи… молчи, сволочь! — задыхаясь от душившей страсти, прерывающимся голосом хрипел я, — убью… молчи!..

– А-а-а! — завыла она и, наклонившись, хотела было укусить за руку.

– А-а! — прохрипел я… и вдруг легко и свободно, точно какую-нибудь щепку, приподнял ее и как-то боком, тяжело дыша, поволок с дороги, через канаву, в заросшую травой «чапыгу»…

Баба сначала билась у меня в руках, упиралась ногами, но потом сразу ослабла, опустилась, и я волок ее, как какой-нибудь грузный, сырой только что срубленный обрубок дерева, торопясь, ломая сучья, тяжело дыша, страшный, как дикий зверь, подальше от дороги в чащу. Оттащив шагов за сорок, остановился на маленькой, еще более густо, чем в чапыге, заросшей метлой прогалинке и бросил бабу, сильно и больно толкнув в грудь, на землю в эту метлу. Она упала и почувствовала, что внутри у нее все точно как-то сразу похолодело и замерло. Хотела крикнуть, но не крикнула, потому что у нее пропал голос, и только тихо простонала и обезумевшими, налитыми ужасом глазами уставилась на мое лицо. И вдруг какая-то отчаянная, безумная смелость охватила ее, и она, пронзительно завизжав, вцепилась мне зубами в щеку.

– О-о-о! – заревел я. – о-о-о, врешь!

– Пу-у-пусти! Христосик! батюшка… пусти! – молила она, теряя сознание.

– А-а-а!.. нет… нет, врешь, стерва! а-а-а!

Когда она опамятовалась, я сидел рядом с ней, протянул ноги, курил и сбоку, кося глаза, поглядывал на нее… Я почувствовал страшное отвращение к этой курносой, лежавшей возле меня и хлюпающей бабенке. Какой-то особенный. отвратительный запах шел у нее изо рта. Подслеповатые глаза часто моргали веками слезились. На губах по углам выступила пена и она слизывала ее языком.

– Сво-о-олочь... Чтоб тебе на том свете ни дня, ни ночи покоя не было! Жеребец стоялый! Я игумену скажу, пожалуюсь!

Она плюнула мне в лицо из своего вонючего рта слизкой, густой слюною и опять заплакала. Меня точно обварило паром и я, обезумев от злости, схватил ее за горло левой рукой и опять так же как давеча опрокинул навзничь. Глаза у нее сделались большие и ужасные. Руками своими она схватилась за мою руку, стараясь отдернуть ее, и дрыгала ногами, норовя ударить меня. Я уперся коленкой ей в живот, чтобы она не дрыгалась, и начал душить. Она хрипела... Вышедшие из орбит глаза глядели прямо мне в глаза. Она вдруг высунула кончик языка и прикусила его зубами. Щеки посинели».

Сделав "хорошее, доброе дело", то есть, убив бабу, которая не будет больше, в силу похоти, выдавливать их себя все новые и новые ходячие страдания, лирический герой перевел из одной комнаты в другую также и соседа своего Лавра. Но самоубиваться раздумал, ибо его диалог со Злом еще не был закончен.

Глава пятая
СМЕРТЬ

Он увидел маленькое, как комочек, как какая-то куколка с ножками, с ручками, с головкой, шевелившееся, издающее писк тельце, и, протянув руку, схватил его сначала было за головку, но сейчас же, проведя рукой по чему-то теплому, нащупал что-то тоненькое и скользкое и изо всей силы давнул. Что-то, как ему послышалось, как будто слабо хрустнуло у него под рукой, точно сучок переломился, и он, вдруг поняв, какое Зло сделал, вскочил и, не помня себя, охваченный ужасом и еще чем-то большим ужаса, побежал из избы на улицу.

На улице было светло, и на востоке горела красная, как кровь, заря.

В конце жизни Подъячев был болен, стар, утомлен. В октябре 1932 года у него умерла жена, к которой он за долгие годы сильно привык, и которая вытерпела все его творческие искания."Тяжело щемило сердце при воспоминании о смерти жены, так еще недавно бывшей со мной, а теперь зарытой так далеко – далеко отсюда в холодной земле". Всё окружающее он воспринимал еще более мрачно. Он замечает и грязного оборванца на перроне какой-то станции, и голодного нищего в советской чайной. Ничто не веселит его взор, все раздражает, наводит на грустные мысли, обнадеживает лишь близость Ничто, когда Зло подходит к концу. 17 февраля 1934 года оборвался писательский подвиг Семена Подъячева, счастливо окончилось его пожизненное заключение.